МУСЛИМ МАГОМАЕВ: «В пору моей холостяцкой жизни Гейдар Алиев часто говорил мне: «Тебе давно пора жениться. Ведешь себя плохо»

02 Листопада, 2018

Переполненные залы, кордоны конной милиции, море цветов, легенд и... сплетeн. Восторженные толпы поклонников носили на руках не только самого певца, но и... его автомашину, а поклонницы ее даже обцеловывали, пытаясь хоть таким образом приблизиться к своему кумиру. С юности ему прочили славу Шаляпина и Синатры. Он стажировался в миланской «Ла Скала», пел в парижской «Олимпии», и мало кто в советское и постсоветское время мог соперничать с ним по популярности — как в оперных залах, так и на эстраде. Муслим Магомаев. Его восхитительный баритон и высочайший артистизм покорили не одно поколение слушателей. В концертном репертуаре Муслима Магометовича, огромном и удивительно разнообразном, было более 600 произведений: хиты из кинофильмов, мюзиклов и, конечно, классика, популярные русские и неаполитанские песни. До сих пор помнят слушатели его «Мелодию», «Синюю вечность», «Бухенвальдский набат», «Королеву красоты», «Надежду»... Магомаев стал самым молодым народным артистом Советского Союза — этого звания он был удостоен в 31 год! Он еще при жизни был признан и человеком-легендой, и государственным достоянием некогда огромной страны под названием Советский Союз. Страны давно уж нет на карте, теперь вот не стало и Певца. Зато песни его — вечны. Равно как и память о нем. И его личные воспоминания — о себе, о времени, о близких и не очень людях, о любви, о Песне, о Музыке...

«СОБЫТИЯ» предлагают вам фрагменты мемуаров Муслима Магомаева «Живут во мне воспоминания», по грустной иронии судьбы увидевших свет лишь за пару недель до того, как их автора не стало.

«Главное дело моей жизни началось с того, что я увидел фильм «Молодой Карузо»

 

..Я должен был повторить путь своего знаменитого деда — Муслима Магомаева-старшего: стать и композитором, и дирижером, и пианистом. А чтобы закрепить за мной эту заочную идею, меня и нарекли при рождении именем деда... В то время как мои сверстники играли на полу машинками и оловянными солдатиками, я ставил дедовский пюпитр, брал в руки карандаш и руководил воображаемым оркестром...

...Дед Муслим умер от скоротечной чахотки в 50 с небольшим, в 1937 году, за пять лет до моего рождения... У них с бабушкой Байдигюль было два сына, младший — мой отец, Магомет Магомаев... Мне долго говорили, что отец находится в длительной командировке... Только лет в 10—11 я узнал правду: он погиб на войне (за два дня до Победы. — Ред.), когда мне было всего три года... Воспитывал меня мой дядя Джамал...

После Муслима Магомаева-старшего остались кларнет и скрипка. Сначала меня хотели научить играть на скрипке... Просто пиликанье смычком по струнам хуже царапанья гвоздем по стеклу. Душераздирающие звуки стали несносными не только для меня... А мой путь по дороге деда-композитора решили начать с рояля. Рояль был большой, я маленький, но мы с ним ладили: лет с трех-четырех я уже подбирал мелодии. Мне взяли педагога. Помню, ее звали Валентина Купцова и от нее постоянно несло водкой. В ее сумке всегда лежала бутылка. «Муслимчик, — говорила она почти стихами, — принеси мне клавирчик Баха». Я шел за Бахом, а она в это время прикладывалась... От нее несло водкой, и она все время торопилась домой. А я все ждал, что она мне толком покажет, как и куда пальцы ставить. Однажды, когда тетенька Купцова отлучилась по надобности, я стащил бутылку из ее сумки и спрятал. Она вернулась и, как всегда, послала меня за очередным клавирчиком. Я принес ноты и... увидел у Купцовой другое лицо — его как будто вывернули наизнанку, «перелицевали»... Я сел за рояль и, стараясь не сутулиться, стал играть. Сначала из-за спины я услышал как бы шипенье, а потом на мои пальцы налетел карандаш и стал колотить по ним что есть силы: «Не воруй, не воруй, Муслимчик!..» Было больно и обидно. Я понял, что номер не удался, и отдал водку...

В детстве я много времени проводил на правительственной даче, которая была положена дяде Джамалу, когда он работал заместителем председателя Совета Министров Азербайджана... Там, на этой даче, мы каждый день могли смотреть лучшие фильмы — и трофейные, и старые, и новые, которые еще не вышли на экран... Так что мое детство проходило не только весело, но и содержательно... Однако, хоть рос я не в бедной семье, воспитывали меня так, что я понимал разницу между «хочу» и «необходимо»...

...Главное дело моей жизни началось с того, что я увидел итальянский фильм «Молодой Карузо». Неаполитанца озвучивал молодой Марио Дель Монако (знаменитый итальянский певец-тенор, один из наиболее выдающихся в XX веке. Его голос считают самым громким в истории. — Ред.)... Я был восхищен тем, как можно петь...

Я слушал пластинки, оставшиеся после деда: Карузо, Титта Руффо, Джильи, Баттистини... Пластинки были старые, тяжелые. Чтобы они не шипели, вместо патефонных иголок я придумал затачивать спички — звук при этом был более мягкий, правда, спички хватало только на одну пластинку. Слушая записи вокальных произведений, я брал клавиры и пел все подряд...

Когда я понял, что у меня есть голос, то старался петь как можно больше... Но делать это при слушателях не отваживался — ждал, когда опустеет школа. Первым и пока единственным слушателем был вахтер дядя Костя... А я пел и радовался, что мое пение ему ужасно нравится...

...В 14 лет я басил совсем не как подросток: голос мой уже оформился. Скрывать, что я запел, было все труднее... В конце концов в школе об этом узнали. Сначала меня случайно услышала наш педагог по русскому языку... «Та-ак, мне что-то об этом говорили, — с удивлением произнесла она. — Но я не думала, что это настолько звучно и красиво. Ну, Муслим, буду ждать приглашения в первый ряд на твой первый концерт»... На следующий день об этом узнала вся школа. Мало того, на уроках музыкальной литературы меня сделали вокальным иллюстратором: я вместо пластинок пел арии и романсы...

Мой любимый дядя — дирижер Ниязи (главный дирижер Азербайджанского театра оперы и балета, художественный руководитель национального симфонического оркестра. — Ред.) был против моего увлечения: «Рано тебе еще петь». Но я его не послушался и... пошел в Клуб моряков, прямо рядом с нашим домом... Директор взял меня. Я ездил с концертами и вскоре благодаря этой самодеятельности стал известен в Баку... Когда слух о моих «морских» делах дошел до Ниязи, он отчитал и меня, и директора клуба. Но все же сдался, дал добро: «Ладно, так и быть, пой, но я уже буду за тобой следить. И давай учись». Хотя петь на настоящей сцене не разрешал, даже когда я уже занимался в музучилище...

...Беззаботная моя юность кончилась внезапно: я влюбился. Всё, как в песне: я встретил девушку, полумесяцем бровь... У нее было чудесное грустное имя Офелия, она вместе со мной училась в училище... Расписались мы с Офелией, ничего и никому не сказав. Свою семью я поставил перед фактом... и стал жить в семье жены. Ее отец, человек интеллигентный, ученый-химик, работал в Академии наук. Был он деликатный, скромный, а теща... Очень скоро начались выяснения отношений. Мне надо было кормить нашу маленькую семью, пришлось срочно устраиваться на работу. Приняли меня в Ансамбль песни и пляски Бакинского округа ПВО...

Мы ездили по разным городам... Везде был успех. Гастрольная круговерть отвлекала меня от семейных неурядиц. Из поездки возвращаться домой не хотелось... Когда мне исполнилось 18, пришло время шагать в настоящем строю... А потом, поддавшись на уговоры журналистов из Грозного, которые собирали о моем деде материалы для местного музея, я решил поехать поработать в тамошней консерватории... После отъезда Офелии из Грозного в Баку я решил, что наша совместная жизнь закончилась, но через несколько месяцев, вернувшись в Баку, узнал, что жена ждет ребенка... У нас родилась дочка, мы назвали ее Мариной. Но наша семейная жизнь так и не получилась, и впоследствии мы расстались...

«Иди, Катя, подпой комсомольцу», — буквально вытолкнул ко мне Фурцеву Хрущев, когда я запел на фуршете «Подмосковные вечера»

 

..Переломной датой в моей биографии стало 26 марта 1963 года. В Москве проходила Декада культуры и искусства Азербайджана... Концерты, в которых я участвовал, проходили в Кремлевском Дворце съездов... На всех концертах меня принимали тепло... но что-то произошло с залом, когда я вышел на сцену в последнем концерте... Слушатели начали скандировать и кричать «браво». В ложе сидела министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева, рядом с ней Иван Семенович Козловский (знаменитый советский лирический тенор. — Ред.). Они тоже аплодировали... Дядя Джамал, который слушал меня из правительственной ложи, потом рассказал, что Фурцева не скрывала своих радостных чувств: «Наконец-то у нас появился настоящий баритон!..»

После заключительного концерта в Большом театре и по случаю удачного завершения Декады был устроен прием, который своим присутствием почтил Никита Сергеевич Хрущев... Просторная правительственная комната-гостиная в театре... Все вращалось вокруг Хрущева: что бы ни делалось и ни говорилось, все старались угодить ему, хозяину. Казалось, что и собрались-то не в знак дружбы двух великих народов, а исключительно ради него.

Никите Сергеевичу то и дело подливали. Он раззадорился и перешел на воспоминания из военных лет... Азербайджанское музыкальное творчество держится на мугаме. А мугам — это такая экзотическая музыка, которая неискушенному слушателю может показаться рыданием... И вот Хрущев рассказывал о том, как во время войны он встретил солдата-азербайджанца, который по вечерам, когда на передовой было спокойно, заводил свою песню-плач. «Слушай, что ты все время плачешь? — спрашивал я его. — Да нет, товарищ командующий, — отвечал боец, — я не плачу, а песню пою». Тут Никита Сергеевич зашелся смехом и, сотрясая воздух коронным жестом — рукой со сжатым кулаком, — закончил свой рассказ: «Сегодня на концерте я понял, товарищи, что азербайджанцы действительно поют, а не просто плачут... Вот таков и будет мой тост во славу национального искусства». — И хлоп очередную стопку.

Потом Рашида Бейбутова попросили спеть «что-нибудь», хотя все знали, что это будет любимая песня Нины Петровны Хрущевой — «Рушник» Майбороды... После Бейбутова Хрущев указал пальцем в нашу сторону: «А теперь пусть споет наш комсомол». Я машинально оглянулся по сторонам, потому что никогда комсомольцем не был... Да и терпеть не могу все эти застольные песнопения без аккомпанемента. Но куда было деваться? Анастас Микоян подзадорил: «Спой итальянскую...» Я вежливо объяснил, что итальянские песни надо петь под аккомпанемент... И запел «Подмосковные вечера». Хрущев буквально вытолкнул ко мне Фурцеву: «Иди, Катя, подпой комсомольцу». Екатерина Алексеевна, по-моему, до того никогда в жизни на публике не пела... но не откажешь ведь самому Хрущеву...

Никита Сергеевич вовсе не показался мне простаком: он был содержательнее и мудрее досужих баек о нем. По крайней мере, в тот вечер. Я заметил в его веселье напряженность: он был чем-то озабочен. Может, устал... Или предчувствовал скорый переворот? Пил много, но пьяным не выглядел (гораздо позже в интервью его сын рассказал, что на самом деле отец лишь делал вид, что пьет много. У него была особая рюмка, сделанная так, что даже если в нее наливали несколько капель, она казалась полной)... Исчез Хрущев неожиданно... Его помощник извинился: «У Никиты Сергеевича неотложные дела, а вы можете продолжать, товарищи».

Больше Хрущева я так близко не видел. Зато с Фурцевой мне довелось общаться много... Почему-то сейчас... бросают одни лишь упреки в ее адрес. Мне представляется это недостойным. Да, она была частью той системы, но работала в ней со знанием порученного ей дела. Многим она помогла стать тем, кем они стали...

После имевшего такой резонанс моего выступления на Декаде мне предложили спеть сольный концерт в Концертном зале имени Чайковского. Ничего подобного в моей жизни еще не было... Но я все же согласился... Как это я не смогу? Смогу!.. И вот наступил этот день. 10 ноября 1963 года... На концерте я вообще не ощущал себя во времени и пространстве... Гулко, отдаленно, нереально отозвался голос ведущей. Странные звуки собственного имени. Всё, как во сне... Помню только, как закружилась голова от невозможности справиться с напряжением. И вдруг почти все забыл и начал петь, только петь...

В Баку меня ждала неожиданная и очень приятная весть: в моем родном оперном театре я был выбран для поездки на стажировку в миланский «Ла Скала». Тогда союзным республикам давали по разнарядке места на такую стажировку... В Москву съехались молодые певцы из разных оперных театров страны. Предстояло выбрать пять человек — столько, сколько итальянских балерин стажировалось в то время в Большом театре... После прослушивания в Большом зале Московской консерватории меня утвердили...

Більше новин